ситуация,
  но считать ее особо скверной пока что нет оснований: ничего непоправимого не
  произошло. Если рассчитывают, что привели этой кутузкой в состояние должной
  моральной запуганности, то глубоко ошибаются: во-первых, Утюг видывал виды,
  а во-вторых, и тот, настоящий, сиживал-с. Было дело, отведали губы.
   Почему-то в первую очередь вспомнилось, как он сидел в историческом
  девяносто первом году, во Вьетнаме. Угораздило его тогда, стоя в карауле,
  подстрелить до смерти вьетнамца, припершегося ночью на аэродром спереть
  чтонибудь, что можно использовать в домашнем хозяйстве. Все бы и ничего,
  святой долг часового, да на беду накануне вышел известный приказ, который
  остряки озаглавили "О запрете отстрела местного населения". Вот и пришлось
  сидеть.
   Эт-то был цирк... В один прекрасный день главный губарь выстроил всех на
  плацу и назвав, как положено, "гражданами административно осужденными",
  сообщил, что в Союзе переворот, Горбачева, слава богу, расстреляли, все
  гайки, несомненно, будут закручены, как надлежит, а потому все обязаны
  сидеть тише воды и ниже травы. Вот только через трое суток тот же губарь,
  бледный и дерганый, собрал всех на плацу вновь и, пытаясь выглядеть
  радостным, рявкнул:
   - Господа административно осужденные! В Союзе победила демократия,
  президент Горбачев исполняет обязанности, ура!
   И выпустил всех на радостях, явно опасаясь, как бы ему не припомнили
  потом прошлую речь, не просигнализировали как о