до неизбежных девяти граммов в затылок ломаются, бывает, и стойкие
  люди, но все равно профессиональный шпион такого возраста держался бы иначе.
  Совсем не так, как эта хнычущая медуза. Разведчик привыкает к мысли, что
  однажды костлявая решит поманить его сухой рученькой, это не может не
  наложить отпечаток на личность и образ мыслей, - а этот, без сомнения,
  угодил в насквозь непривычную для него ситуацию. Нет, не разведчик. К
  разведчику, кстати, было бы больше уважения: человек при деле и
  обязанностях, работа у него такая, государство послало, поневоле придется
  соблюдать корпоративную этику..."
   Понемногу бессвязные и нехитрые откровения Нидерхольма все же начали
  складываться в более-менее четкую картину. Десять дней назад перейдя
  грузинскую границу, он все это время пребывал в роли почетного гостя борцов
  за свободу и летописца таковых. Что интересно, за это время, если ему
  верить, означенные борцы так и не ввязались ни в одну стычку, ни одного
  нападения на солдат не совершили, ни одной диверсии не провернули. Конечно,
  безоговорочно доверять суждениям штатского иностранца было бы опрометчиво,
  но все равно складывалось впечатление, что отряд Джинна и в самом деле на
  боевые не выходил - то ли отсиживался, то ли, что вероятнее, готовился к
  делу, как и предполагал генерал. Знать бы только, к какому... Нидерхольм в
  этом плане ясности не внес.
   - Он мне обещал сенсацию, - уныло тянул лысый. - Так и сказал: