и
  тогда меня, опять же в сонном состоянии, вернут туда, куда я пожелаю. При
  этом вежливо намекнули, что о конторе Майка следует забыть навеки, а если я
  почему-либо не смогу сделать этого, то мне в этом обязательно помогут.
   Последнее, я думаю, означало, что отказываться не следовало.
   Я не задавал вопросов. Джентльмены объяснили мне все сами и были весьма
  предупредительны. Они пояснили, что с того момента, как я скажу "да", моя
  жизнь перестает мне принадлежать. Если меня после трех недель тестов
  отбракуют, то опять-таки предстоит усыпление и держание языка за зубами на
  воле. Однако в том случае, если я буду отобран в подразделение и со мной
  будет подписан контракт, сумма которого - страшно подумать! - сто тысяч в
  неделю, я уже не смогу выйти из игры иначе, чем на катафалке. По истечении
  контракта, то есть через пять лет, я получаю свободу с условием постоянного
  молчания в течение пятидесяти лет после того, как завершится срок контракта.
  Это меня вполне устраивало, ибо давало надежду дожить до восьмидесяти.
   Три недели я проходил тестирование. Это отнюдь не означало, что я корпел
  над листами бумаги или шлепал по клавишам компьютера. Кое-что, конечно, я
  сдавал и письменно, и устно, и на компьютере, и даже на полиграфе "детектора
  лжи". Однако большую часть времени люди, которые проверяли мои способности,
  интересовались тем, как я умею убивать и калечить. Во всяком случае, я
  показал им все, чему научился в Азии и в Африке, и даже почему-то чуть-чуть
  больше.
   Вместе