и одно живое существо в этот миг не было мне дороже, чем эта бездушная
  вещь! Тоска по колясочке разрывала мою душу! Кто были те негодяи, что так
  грубо выдернули меня оттуда?
   Задохнуться я не задохнулся, но принужден был долгое время нюхать
  нафталин и запах прелого меха. Я слышал гомон толпы, шум города, скрип снега
  под ногами той, что куда-то меня тащила, ее сопящее дыхание. Мои нос и щеки
  согрелись, зато откуда-то снизу, от ног, ощущались холод и сырость. Потом во
  всех этих ощущениях настал перерыв. На какое-то время я погрузился во тьму.
   Когда тьма рассеялась, я увидел много - не меньше десятка! - галдящих
  людей и закашлялся от едкого табачного дыма. То, что этот дым был табачным,
  а не каким-то иным, понимал тридцатипятилетний Ричард Браун. Тот младенец,
  которым я был во сне, этого знать еще не мог. Тем не менее, я смотрел на мир
  его глазами. Я был младенцем!
   Люди, толпившиеся вокруг стола, под тусклой лампой без абажура, говорили
  громко, хохотали и курили, обдавая меня дымом. А я лежал перед ними,
  распеленутый, голенький, дрыгал ножками и хныкал. По большей части это были
  женщины, смуглые, в черных косынках с яркими цветами на головах, с огромными
  серьгами в ушах, бусами и ожерельями из металлических бляшек на шеях. На
  плечах у них были серые пуховые платки. Все это опять-таки определил капрал
  Браун, а младенец только таращился на непривычные предметы и повизгивал от
  страха.
   Женщины расступились, и к столу подошел тучный чернобородый мужчина в
  черном