пальто и широкополой шляпе. На его руке сиял огромный золотой
  перстень-печатка с выпуклым изображением швейцарского креста или знака "+" -
  этого определить точно даже взрослый Браун не мог. Он прикоснулся перстнем к
  моему лбу и сказал что-то непонятное. А потом захохотал и сделал "козу", то
  есть сунул мне - младенцу - два пальца под нос и сказал что-то вроде
  "утю-тю-тю-тю!".
   Я боялся их всех. Потому что они курили трубки, словно индианки, - это
  сравнение нормального Брауна, разумеется! Потому что гоготали и говорили на
  непонятном языке, которого и взрослый Браун никогда не слышал. Именно на
  этом языке мужчина, видимо, он был вождем, отдал распоряжение, после
  которого меня стали запеленывать. Но это были уже не мои пеленки! Я почуял
  разницу кожей и, будь у меня возможность говорить, заорал бы: "Вы мошенница,
  мэм! У меня были отличные, теплые и сухие байковые пеленки, а вы заменили их
  какой-то сырой дерюгой, которую сто лет не сушили и не гладили утюгом!
  Немедленно возвратите мне мои личные вещи или я позову полицию!" Увы, если
  содержание воплей, которые издавал младенец, было примерно таким, то гнусные
  похитительницы пеленок их не понимали. Они сунули мне в рот какую-то кислую,
  уже обслюнявленную кем-то пустышку и заставили меня в буквальном смысле
  заткнуться. В довершение всего они лишили меня нежного теплого ватного
  одеяльца из голубого атласа и замотали в какое-то тощее, грубое и колючее,
  не то из верблюжьей шерсти, не то из наждачной бумаги. Поверх