него - уж
  лучше бы наоборот! - накрутили серый пуховый платок, пропахший нафталином и
  табаком. Затем меня туго стянули какой-то тряпкой или косынкой. Вновь мой
  носик уткнулся в колючий, шершавый мех воротника. Опять промелькнул сизый
  нос с царапиной. Я хлюпал пустышкой и молчал, но мне было очень страшно.
   Люди, похитившие меня и мои пеленки, гурьбой вышли на холод. Он стал еще
  злее, потому что дул сильный ветер. Солнца и неба не наблюдалось, кругом был
  мрак, зловеще подсвеченный желтоватыми пятнами тусклых фонарей и
  прямоугольных окон невысоких домов. И еще скрипел снег, то синий в тени, то
  желтоватый под фонарями.
   Подъехало что-то большое и страшное. Большой взрослый Браун узнал в нем
  автобус, но мог бы поклясться, что не знает, какой он марки, и дать голову
  на отсечение, что никогда таких автобусов не видел. Младенец-"я" перепугался
  до дрожи, когда этот монстр, светивший фарами и заиндевевшими окнами,
  утробно рыча двигателем и выпустив из выхлопной трубы облако дыма,
  приблизился к группе людей, стоявших на снегу у фонарного столба. Пустышка
  выпала у меня изо рта, и я заорал, но женщина, державшая меня на руках,
  ловко успела подхватить пустышку в воздухе и вновь запихала ее мне в рот. Я
  опять вынужден был замолчать... И проснулся.
   Борьба продолжается
   Проснулся я, видимо, не раньше полудня следующего дня. Из этого
  следовало, что проспал я часиков десять. На мне не было ничего. Под головой
  у меня обнаружилась пышная подушка, а под левой