мачей он видел двух русских
  белогвардейцев и Шамурад-хана.
   Когда командиру докладывали об этом, Димакин тронул комиссара за рукав
  и показал глазами на Эсе-нова. Неизвестно откуда взявшийся в эту минуту, он
  настороженно стоял у стены полустанка. Заметив взгляд комиссара, Эсенов
  спокойно повернулся и пошел к конюшням.
   -- Провалиться мне, если этот парень не понимает по-русски, -- сказал
  Димакин.
   Вскоре отряд на рысях шел вдоль линии. Через четыре часа подошли к
  разбитой станции. Мрачно чернели остовы обгоревших домов. Возле полотна
  лежали рядышком прикрытые брезентом трупы. Бойцы помрачнели, а новичок
  равнодушно проехал мимо... Отсюда свернули налево, в пустыню. Вчера только
  прошел дождь, и следы сотни басмаческих коней оставили четкие отпечатки на
  серой глине такыра.
   До вечера прошли километров тридцать Привал сделали у самой границы
  песков.
   Костров не зажигали. Молча жевали сухари и курили, прикрыв огоньки
  полами шинелей. Спали на холодном песке. Кожанки и шинели не могли укрыть от
  осеннего сырого ветра, и бойцы жались друг к другу.
   Комиссару снова не спалось. Он лежал на спине и смотрел в звездное,
  освободившееся на ночь от туманов небо. И то ли снится командиру, то ли нет,
  но он ясно видит свою комнату в Канавине, где он жил, бежав из омской
  пересыльной тюрьмы. В комнате собрались Димакин, Телешов и другие,
  называвшие его "товарищ Григорий". Распахнулась вдруг дверь, ветром задуло
  лампу,