десь вообще было бы невозможно.
   Басмачи явно нервничали. Они бросались то вправо, то влево, стремясь
  отвлечь отряд от огромной овечьей отары, которую они угоняли в пески. Но
  следы овец замести было невозможно.
   Наутро третьего дня услышали далекую стрельбу. Она продолжалась часа
  полтора. Подъехав к небольшому такыру, бойцы остановились, пораженные
  страшным, невиданным зрелищем. Трупы многих тысяч овец устилали поле чуть ли
  не до самого горизонта. Кое-где слышались еще предсмертные овечьи крики. То
  один, то другой жирный курдючный баран начинал вдруг биться на земле в
  предсмертной агонии. Видя, что овец не угнать, басмачи уничтожили всю отару.
  Вместе с овцами они перестреляли чабанов. Люди лежали среди овец лицом вниз.
  По окровавленному полю бегали озверевшие лохматые овчарки с обрубленными
  ушами...
   Дальше следы басмачей дробились. Разделившись на мелкие отряды, они
  разъехались в разные стороны, чтобы через несколько дней вновь собраться на
  каком-нибудь из дальних колодцев. Операция снова не удалась. Шамурад-хан
  накапливал силы и не рисковал вступать в открытый бой.
   Еще один раз пропадал ночью Чары Эсенов. Случилось это на обратном
  пути, во время ночевки у заброшенного колодца. Так же, как и в прошлый раз,
  он ушел, когда все легли спать. Часовые его не видели. Не видели они и того,
  как ушел вслед за ним Мамедов. Часа через два новичок вернулся. А Мамедов
  пришел только на рассвете, обозленный до крайности.
   Утром Димакин