к бритва, чабанским кинжалом перерезает ремень.
   Человек связан по рукам и ногам. Чары разрезает кожаные путы и
  поворачивает труп на спину. Пустыми кровавыми глазницами смотрит в синее
  небо старый Эсен, его отец.
   Минуту, час или день сидит Чары над мертвым отцом, он не знает. Кто-то
  трогает его за плечо. Вздрогнув, он медленно поворачивает голову и видит
  морду белого коня, вернувшегося к своей страшной ноше. На ухе белого --
  косой серп. Такая ж метка на ухе коня Чары. Ведь кони чабанов тоже из
  ханских табунов...
   Чары молча укладывает труп отца на высокое степное седло и тихо едет
  рядом. Следы белого коня приводят к высохшему озеру. Ровным ослепительным
  блеском сверкает на солнце соль. Прямо на белой ее пудре лежит убитый
  верблюд. Рядом валяются поломанные стойки кибитки, черепки разбитой посуды,
  старый почерневший казан. А вокруг лежит весь род Чары. Стянутый ремнями
  труп Берды, догола раздетая и окровавленная его жена, двое мальчиков с
  переломанными спинами и старая Нургозель с рассеченной надвое головой.
  Высоко в небе парит над пустыней белоголовый когтистый гриф...
   Сбылись мечты юности. В смелый аламанский набег идет джигит Чары.
  Полсотни крепких, выносливых коней поднимают пыль над пустыней...
   Не помнит он, сколько дней и ночей провел на соленом озере. Ганлы --
  долг кровью до седьмого колена -- будет платить ему род Ильяс-хана. Иначе
  Чары недостоин будет ходить по земле, дышать, смотреть