жающе потряс карабином.
   Братья отъехали от него и больше с ним не говорили. Но Чары ждал теперь
  от них мести. Он знал, что проявил невоспитанность, грубо говоря с игами, и
  что рано или поздно по закону пустыни последует возмездие. В этом Чары не
  сомневался.
   Прошло еще несколько дней. Нетрудно было выросшему в седле человеку
  научиться кавалерийскому строю. Он сидел как влитой в седле, а лоза ложилась
  у него как срезанная молнией. Стрелял он, пожалуй, лучше всех в отряде...
  Что же касается рассказов высокого командира, то они не интересовали Чары.
  Раз нужно ходить в строю, стрелять, стоять на перекличке, он будет это
  делать. Остальное его не касается. К тому же он по-русски понимал лишь
  несколько слов. На политзанятиях Чары уходил в свои мечты.
   Присмотревшись, заметил он в отряде кроме туркмен много других
  нерусских людей. Первым он выделил китайца Чена, маленького белозубого и
  черноглазого пулеметчика. Тот всегда приветливо улыбался всем. Чары не
  отвечал на его улыбки, ему не было дела ни до кого, но терпеливый китаец,
  казалось, не замечал этого и продолжал при встрече улыбаться, показывая все
  свои зубы.
   Чары не понимал, что понадобилось всем этим разным людям в Черных
  Песках, зачем они собрались сюда и лезут под пули, если даже халаты и
  тельпеки не делят между собой. Но он не стал думать об этом У них было
  какое-то свое дело, а у него -- свое.
   Из русских больше всего обращал на него внимание