И по мере того как Арефьев вчитывался в текст и вглядывался в
  снимки, глаза его хищно сужались, на щеках заходили желваки.
   -- Тебя, Петро, действительно грязно кинули, -- тихо проговорил
  Арефьев. -- Но в чем правда?
   -- Да какая к черту правда, Герман Олегович! Тут одна черная клевета.
  Смотрите, что мерзавцы придумали... Журналист задает вопрос сексопатологу,
  затем председателю комиссии по охране животных и даже директору зоопарка,
  дескать, как они смотрят на такой экземпляр, как я?
   -- Успокойся, парень, я не суд и не следователь. Если ты ко мне пришел,
  говори -- да или нет. Все! Я жду...
   -- Клянусь детьми, нет, нет и нет! Я же пятерых детишек настругал,
  зачем же мне еще козы?
   -- А кто этот прокуда, с чьей подачи написано все это дерьмо?
  Получается, что как будто кто-то лично видел, как ты трахал козу Табуретку?
   -- Вот в том-то и дело -- кто он? Я пошел в редакцию, но мне эта курва,
  редакторша, сказала, что не может назвать источник, поскольку по закону она
  не обязана этого делать. Значит, меня можно прилюдно полоскать в позоре, а
  назвать гада, который меня до смерти опоганил, нельзя. Как я буду смотреть
  детям в глаза? И как они пойдут в школу?
   Крупные слезы полились по загорелым, рано проморщининым щекам
  Раздрыкина.
   -- Хорошо, Петро, а чем, собственно, я могу тебе помочь? -- у Арефьева
  даже боль в спине поубавилась. Он подумал о пистолете в столе.
   -- Если можете, одолжите