онам которого шли двери с большими
  латунными ручками, по форме напоминавшими львиные головы. Шаги скрадывал
  толстый, пушистый палас.
   Расколов их принял в Ореховой комнате, где кроме двух овальных столов
  находился большой бильярд. На широкоскулом лице хозяина дома блуждала
  саркастическая улыбка. По неестественному блеску глаз и, склеротическому
  румянцу, можно было судить о степени подпития. Да и жест, которым он
  пригласил гостей садиться, говорил о нарушенной координации...
   Они устроились в нарядных, с синей обивкой, креслах. Кейс с деньгами
  Голощеков держал на коленях, он не спешил. А может, отдалял, ожидаемую
  реакцию Расколова. Однако, закурив из собственной пачки, Голощеков, как
  можно сдержаннее, произнес:
   -- Мы привезли 200 тысяч и это все, что нам удалось наскрести в наших
  сусеках, -- Голощеков, сдерживая волнение, жадно затягивался сигаретой.
   Он хотел еще что-то сказать, но вскочивший с места Расколов перечеркнул
  его намерения. Полился бурный поток матерщины, отборной площадной грязи. Не
  выбирая выражений, он орал изо всех сил и, казалось, еще мгновение и его
  огромный квадратный лоб расколется на две части и из него выпрыгнут огненные
  чертики...
   -- Вы, суки, хотите, чтобы братва меня оттрахала? -- Мать-перемать. --
  Если бы эти бабки были моими личными, я бы еще мог подождать, когда вы там
  раскорячитесь, а так -- луидоры на бочку и никаких форс-мажоров! -- Расколов
  мясистой ладонью стукнул