Однако наблюдение за резиденцией Расколова ничего не дало: через ворота
  не проехала ни одна из его многочисленных иномарок.
   Воробьев набрал номер расколовского телефона и долго вслушивался в
  гудки. Линия безмолвствовала.
   -- Можно подумать, -- сказал он, -- что это мертвый дом.
   -- Черт возьми, кому же верить, если даже такие, как эта божья коровка
  Коркин, предает за милую душу...
   Но Воробьев на это смотрел более цинично.
   -- Этот бумажный червь всю жизнь имел дело с большими деньгами и как
  никто другой знает им цену. И, видимо, те, кто его перекупил, точно угадали,
  сколько может стоить предательство, -- Воробьев вспомнил, как во время
  клятвенного ритуала в кабинете Арефьева, Коркина вырвало после глотка
  коньяка на крови.
   Прождав часа полтора возле резиденции Расколова, они направились домой
  к финансисту, адрес которого знали только три человека: сам Арефьев,
  Голощеков и Воробьев. Он жил в районе Нагатинской поймы, в доме, который ему
  подарил Арефьев на его сорокалетие. За хорошую и верную службу...
   ...В Москве между тем посветлело, сквозь кучевые розово-крахмальные
  облака пробивались синие лапины неба.
   Машину они оставили за магазином-стекляшкой, который уже не работал, но
  был ярко изнутри освещен. Напротив, через дорогу, белел двухэтажный домик,
  построенный в стиле "ласточкина гнезда".
   Они не пошли через калитку, а перебрались через металлическую ограду,
  миновали в пожухлых листьях