ся в беседку и
  долго сидел в одиночестве. Солнечные лучи, проникая через кусты и
  разноцветные стекла беседки, создавали вокруг прихотливые узоры. На душе
  было отрадно и вместе с тем неспокойно. И он понимал, откуда исходит
  тревога: от четкого ощущения, что в один прекрасный день все истечет в
  никуда.
   Боль, словно колючая проволока, накручивалась и накручивалась на
  позвонки. Отдавала в правую лопатку, стреляла в пах, крутилась штопором
  внутри тела.
   Он глянул на часы -- приближался обед и пора уже делать укол морфия. Но
  когда он собрался уходить, на столе засигналила трубка мобильного телефона.
  Звонили из его офиса, помощник Голощеков. И сначала он его не узнал -- так
  изменился голос и так невнятны были слова помощника.
   -- Да прекрати ты, наконец, валять дурака! -- Арефьева кольнуло
  предчувствие беды. -- Говори внятно, как я тебя учил...
   Но то, что он услышал, потрясло его. После затянувшейся паузы Арефьев
  сказал:
   -- Пока молчи. Информацию до моего приезда заблокировать и чтоб ни один
  акционер об том не знал. Собери членов правления, я сейчас же выезжаю...
   Он пошел в дом и с порога окликнул Злату. Начал переодеваться. Темный
  костюм до неузнаваемости изменил его, он превратился в еще более интересного
  и уверенного в себе человека.
   Прихватив из ящика пистолет, он решительным шагом вышел на крыльцо и
  громко позвал охранника. Когда появился Чугунов, Арефьев велел ему выводить
  из