в.
   Коркин сидел тут же, угрюмо молчал, время от времени вытирая слезящиеся
  глаза. Его мокрые губы что-то непроизвольно нашептывали.
   -- Вставай, бухгалтер, поедем к шефу, -- Воробьев все содержимое сейфа
  смахнул в сумку и передал Зиничу. И тут же позвонил Арефьеву.
   В Опалиху приехали поздно вечером. В доме витали кухонные ароматы --
  Злата что-то изобретала из овощей, грибов и осетровой вырезки. Глаза у нее
  еще больше погрустнели, но держалась она довольно стойко и даже улыбнулась,
  когда они вошли в гостиную. Коркин, под охраной Зинича, остался ожидать
  своей участи в холле.
   Когда Арефьев увидел своего финансиста, первым порывом было взять из
  ящика пистолета и всадить всю обойму в это медузообразное тело. Однако он
  осознавал и другое: какое-то объяснение между ними все же должно произойти,
  хотя прекрасно понимал -- что бы этот человек ни сказал, чем бы ни объяснил
  свое поведение, утешения ни для кого не будет. И не будет оправдания.
   Коркина посадили на пуфик, напротив кресла Арефьева, и так
  обрисовалась, так сложилась мизансцена, как будто это племя алеутов
  собралось решать судьбу своего провинившегося соплеменника. Осталось только
  снять с него меховые шкуры и посадить на льдину, которую оттолкнут и она
  поплывет в промозглые дали.
   Допрос Коркина фиксировал на видеокамеру Воробьев.
   И снова Коркиным овладела маета, несдерживаемая дрожь и он, чтобы унять
  ее, зажал руки между толстых ляжек.