ев ждал. Смотрел на своего раздавленного страхом финансиста,
  молчал и слушал доклад Голощекова. Когда тот кончил говорить, слово взял
  Воробьев и принялся демонстрировать неопровержимые улики в виде "левых"
  облигаций, расписки, на выдачу кому-то огромных сумм денег, не подкрепленных
  никакими документами. Целлофановый пакет с деньгами и ювелирными изделиями,
  конфискованными на квартире у Коркина, лежал у ног Арефьева, деньги уже
  пересчитали -- без трехсот тысяч два миллиона долларов...
   -- Скажи, Гриша, на чем ты, сукин сын, попался? -- еще пару месяцев
  назад столь мягкий тон Арефьева вызвал бы у коллег большое удивление, но
  болезнь и операция многое изменили в его характере.
   И все то, что с таким трудом давалось Коркину, и что он заплетающимся
  языком начал выкладывать, напоминало явку с повинной. Правда, уже после
  того, как у следствия появились вещественные доказательства. Он говорил,
  плакал, замолкал на полуслове, утирался и опять со всхлипами начинал
  говорить. Перескакивал с предмета на предмет, то умягчал интонацию, то
  переходил на хриплый крик, по-прежнему сжимая кисти рук в мясистых ляжках...
   Однако то, что он поведал своим слушателям, не вызвало у них шока. По
  существу его уже списали и все, что он говорил, растворялось в пустоте. По
  его словам выходило, что люди Расколова его подловили на сделке с братом и
  потребовали пятьдесят процентов прибыли. Однако брат заартачился и тогда
  помощник