сему, взорвалось то,
  что было зажато у него в руке, когда он ввалился в комнату.
   Трупы Полоза, его охранника и Бобона тоже были погребены под известью и
  обломками досок. Ни стола, ни кейса с деньгами Воробьев не обнаружил. Кругом
  царил хаос и, присмотревшись, он заметил в разрухе несколько потраченных
  осколками долларовых купюр. Одну из них он взял в руки и, как ни странно, от
  денег продолжали исходить запахи дорогих одеколонов и не менее дорогих
  сигарет.
   Он подошел к Полозу и смахнул с его лица мусор, припорошенный
  известковой мукой. Верхняя губа бандита, поднятая к ноздрям, обнажила
  прокуренные крупные зубы, омытые предсмертной сукровицей.
   Когда Воробьев спустился вниз, Буханец уже лежал на полу, как рыба на
  суше, хватал ртом воздух. Видимо, у него произошло самоподдувание раненого
  легкого...
   -- Кажется, мне финита, -- с трудом выговорил он. -- Но это лучше, чем
  подыхать на больничной койке. Верно, Вадик?
   -- Верно, но это не про тебя. Мы тебя отвезем к первоклассным
  эскулапам, поэтому потерпи.
   -- Только не в больницу. Куда угодно, лучше сразу в морг, но только не
  в больницу...
   Дверь распахнулась и вошел водитель Семен. В руках у него была бутылка
  водки.
   -- Кому это добро? -- он потряс бутылкой.
   -- Отдай Буханцу, пусть немного взбодрится, -- велел Воробьев.
   Буханец сделал несколько глотков и возвратил бутылку Семену. Вытерся.
   Появился Голощеков с двумя санпакетами.