звонила. Ты, пожалуйста, его отблагодари, он ведь
  рисковал жизнью...
   -- Я его не обижу. Он действительно молодчина, сработал, как заправский
  террорист.
   Они вошли в дом, где пахло пороховой гарью и чуждыми запахами. Подошли
  к поверженной картине.
   -- Знал бы художник, какая печальная судьба постигнет его творение,
  наверное, застрелился бы...
   -- Оставь картину в покое. Идем отсюда, я хочу чего-нибудь выпить, --
  Арефьев обнял Злату за плечи и они медленно пошли по лестнице наверх.
   Тревожная ночь сменилась тревожным утром. Где-то в половине десятого
  раздался телефонный звонок. Без знаков препинания и пауз, пьяным голосом,
  Расколов проговорил:
   -- Мы с Кривозубом уж пьем на твоих поминках. Сегодня тебе, Ареф,
  крупно повезло, но запомни -- реванш за мной. Я тебя обстругаю и сделаю
  симпатичного Буратино. А если будешь плохо себя вести, распилю на циркулярке
  и брошу в печку крематория...
   Однако черная полоса в любой жизни рано или поздно проходит. Буквально,
  десять минут спустя после разговора с Расколовым, позвонил Шедов и сказал,
  что дела на фондовой бирже как будто налаживаются. Арефьев не стал ему
  рассказывать о ночном происшествии и даже сама мысль о возвращении к нему
  была противна.
   Он подошел к книжной полке и снял оттуда небольшой томик в твердой,
  глянцевой обложке и открыл на 120-й странице. Прочитал им же самым
  подчеркнутые слова: "Теперь я думаю так: все смертны, для