все, что мог вспомнить с тех
  пор, как к нему стала возвращаться память. С первого мига, когда чуть
  живой раненый человек открыл глаза в комнате на островке Порт-Нойр, и
  включая страшное впечатление от событий в Марселе, Цюрихе и Париже,
  особенно в Париже. Борн написал правду, которая в руках генерала Андре
  Вилье найдет нужное применение. Это даст возможность принять справедливое
  решение в отношении Мари Сен-Жак. Это обстоятельство давало ему свободу, в
  которой он так нуждался. Запечатав исписанные страницы, он отправил их
  генералу из аэропорта Кеннеди. В то время, когда они достигнут Парижа, он,
  может быть, еще будет жив, а может и нет. Или он убьет Карлоса, или тот
  прикончит его. Где-то на этой цельной улице, так же как и на той, похожей
  на нее, за тысячу миль отсюда, должен быть человек, плечи которого
  двигались в такт его шагов, как у хищного животного, и который должен был
  охотиться за ним. Это было единственное, в чем он не сомневался. Он должен
  сделать то же самое... где-то на этой улице.
   Здесь! Это было здесь, где утреннее солнце осветило черную дверь и
  отразилось в поблескивающих оконных стеклах. Что-то символичное было в
  этом возвращении. Борн находился как бы перед началом, как совокупностью
  уничтожения и возрождения, черной ночной тьмы и занимающегося рассвета.
  Ему хотелось подняться по этим ступеням и колотить в эту дверь, пока его
  не услышат.
   Он писал Карлосу,