с колен и медленно пошел в сторону вспотевшего на холодном ветру Марчука. Капитан раз за разом повторял одни и те же слова:
   - Это не я, честное слово, это не я...
   Когда Кастет подошел ближе, он затараторил:
   - Это - не я, клянусь - не я, мне Исаев запретил даже оружие с собой брать, это - не я...
   Леха вдруг понял, что все еще держит в руках пистолет, пустой, без патронов, но очень внушительный "бердыш", и ткнул неостывшим стволом в подбородок Марчука.
   - Ресторан отменяется! Ты мне за это ответишь, лично ты! И завтра же, ты понял - завтра! - сведешь меня с Исаевым, больше ни с кем и никогда я разговаривать не буду! Только с ним! Все понял, гнида, повтори!
   - Завтра свести вас с Исаевым, только с ним, - послушно повторила гнида.
   - Пока свободен, - сказал Кастет и пошел к молчаливой курсантской толпе.
  
  ***
  
   Обратно, в город, возвращались в тишине. Курсанты мрачно поглядывали на Кастета, и Леха понимал, что если бы в случившемся была хоть доля его вины - ему не сдобровать. Но все понимали - стреляли-то в него, в Леху, а главстаршина - случайная жертва непонятных разборок.
   Кастет попросил остановить сразу за Ушаковским мостом, чтобы пешком дойти до резиденции Киреева и по пути разобраться в случившемся.
   Выходя, он сунул десять сотенных банкнот - в два раза больше оговоренной платы - водителю Ивану Сергеевичу. Тот, не считая, небрежно, как сдачу в булочной, сунул деньги в карман, молча открыл дверь и на прощание покачал головой, не столько в знак расставания, сколько с укором и осуждением. Да Леха и сам мучил себя, понимая, что никак уберечь Щеглова от чужой пули он не мог.
   Покинув автобус, Кастет сразу набрал номер Сергачева, сказал только:
   - Сейчас буду, - и, не дожидаясь ответа, выключил телефон.
   Кто мог стрелять в него?
   Сергачев? Глупо. У Сергачева была масса возможностей избавиться от