море, резко
  спросил: - А что ей надо?
   - Все ей надо! Допытывалась, какой был с виду человек, который оставил
  карточку.
   - Что ты ей сказала?
   - Я ровно ничего ей не сказала. Пинки.
   Малыш ковырял остроносым ботинком низкий сухой дерн, он поддал ногой
  пустую жестянку от говядины, и она задребезжала вдоль колеи.
   - Ведь я только о тебе думаю, - ответил он. - Мне-те что? Меня это не
  касается. Но я не хочу, чтобы ты вмешивалась в дела, которые могут
  оказаться опасными - Он бросил на нее быстрый косой взгляд. - Ты как будто
  и не боишься. Я ведь тебе серьезно говорю.
   - Я не боюсь, Пинки... Когда я с тобой, я не боюсь.
   С досады он вонзил ногти себе в ладонь. Она помнила все, что должна
  была забыть, и забыла все, что должна была помнить, - склянку с серной
  кислотой. Тогда он ее как следует напугал; а потом был с ней слишком
  ласков; она и впрямь поверила, что он от нее без ума. Это потому, что он
  позвал ее за город, и он опять вспомнил шутку Спайсера. Он взглянул на
  мышиного цвета волосы, на худенькое тело, на потертое платье и невольно
  вздрогнул: дурочка, мечтает о свадебной постели. "Суббота, - подумал он, -
  сегодня суббота". Он вспомнил комнату, где жил с родителями, их жуткие
  еженедельные забавы, которые он наблюдал со своей узкой кровати. Вот чего
  они ждут от тебя, каждая баба, которую ты встречаешь, думает только о
  постели; его целомудрие восстало в нем, готовое дать отпор.