о скамьи на
  скамью, и он весело окликнул их, гордо и осторожно держа сигару в
  вытянутой руке; его крупные зубы сверкали, как на рекламе. Они прекратили
  игру и уставились на него, медленно пятясь назад. Он снова обратился к ним
  на их родном языке, но говорил он глухо, нечленораздельно, по-детски, как
  они сами, и дети смотрели с тревогой и все пятились от; него. Он снова
  спокойно взял сигару в толстые губы и продолжал курить. По тротуару на
  Олд-Стейн двигался оркестр; это был оркестр слепых, игравших на барабанах
  и трубах; музыканты шли вдоль сточной канавки гуськом, ощупывая башмаками
  край панели. Музыка долго доносилась издалека, несмотря на шум толпы,
  залпы выхлопных труб и скрежет автобусов, поднимавшихся по холму к
  ипподрому. Оркестр играл с воодушевлением, слепые шли вдоль канавки, как
  полк солдат, и прохожие поднимали глаза, ожидая увидеть тигровую шкуру и
  танцующие палочки барабанов, а вместо этого встречали взглядом слепые
  глаза, похожие на глаза работающих в шахтах пони.
   Над морем, в саду на площадке знаменитой школы-пансиона девочки
  торжественно выстраивались для игры в хоккей: впереди, словно броненосцы,
  выступали голкиперы с щитками на коленях; капитаны обсуждали тактику игры
  со своими лейтенантами; младшие девочки просто носились, как очумелые, в
  ярком свете солнечного дня. За аристократической лужайкой через железную
  решетку главных ворот они могли видеть процессию