мнадцать лет. Дело было не только в Спайсере. В Духов день
  он начал нечто такое, чему не было конца. Смерть не была концом; кадило
  раскачивалось, и священник поднимал чашу с причастием, а громкоговоритель
  нараспев объявлял имена победителей:
   - Черный Мальчик, Мементо Мори, Генерал Бергойн.
   - Господи! - вскричал Спайсер. - Я выиграл! Вот так Мементо Мори. - И
  вспомнив, что говорил Малыш, он добавил: - И она тоже выиграла. На
  двадцать пять бумаг. Вот куча денег! Ну, что ты теперь думаешь о Черном
  Мальчике?
   Пинки молчал. Он подумал: "Лошадь Фреда. Будь я одним из этих полоумных
  типов, которые стучат по дереву, бросают соль через плечо, боятся
  проходить под стремянкой, я бы сейчас испугался..."
   Спайсер дернул его за рукав.
   - Я выиграл, Пинки. Десятку. Что ты на это скажешь?
   ...Выполнить то, что он так тщательно продумал. Откуда-то издалека, с
  трибуны, послышался смех, смех женщины, сочный, доверчивый, - вероятно, та
  баба, что поставила двадцать пять бумаг на лошадь Фреда. Он обернулся к
  Спайсеру со скрытой злобой; от жестокости все его тело напряглось, как от
  вожделения.
   - Здорово! - сказал он, обняв Спайсера за плечи - Ну, так получай свой
  выигрыш.
   Они вместе направились к будке Тейта. На деревянной ступеньке стоял
  молодой человек с напомаженными волосами и выплачивал деньги. Сам Тейт
  ушел на десятишиллинговую трибуну, но оба они знали Сэмюела. Когда они
  приблизились,