ее
  шестнадцати лет, преданность, глубину которой он угадывал, тронули его,
  как простая музыка; свет перебегал с одной ее щеки на другую и потом на
  стену - на улице тормозила машина.
   - Ты про что? Я ничего не сделал, - сказал он.
   - Не знаю, - ответила она. - Мне все равно.
   - Роз! - крикнул чей-то голос. - Роз!
   - Это она меня зовет, - сказала Роз. - Точно, она. Все выпытывает. И
  голос такой медовый. Что она знает о нас? - Роз вплотную приблизилась к
  Малышу. - Когда-то я тоже совершила кое-что, - прошептала она. - Смертный
  грех! Когда мне было двенадцать лет. Но она, она-то не знает, что такое
  смертный грех.
   - Роз! Где ты? Роз!
   Тень от ее юного лица метнулась по стене, залитой лунным светом.
   - Добро и зло. Вот о чем она все твердит. Я слышала, как она говорила
  это за столом. Добро и зло. Как будто она что-нибудь знает! - Роз с
  презрением прошептала: - Ну, она-то не будет гореть в аду. Не смогла бы
  гореть, даже если бы захотела попробовать. - Таким же тоном она говорила
  бы о подмокшем фейерверке. - Молли Картью - та горит. Она была такая
  хорошенькая! Покончила с собой. Отчаялась. Это смертный грех. Ей нет
  прощенья. Если только... что это ты говорил о стремени?
   - Между стременем и землей, - неохотно ответил он. - Это ни к чему.
   - А что сделал ты? Сознался в этом на исповеди?
   Мрачный, упрямый, положив забинтованную руку на австралийский рейнвейн,
  он ответил уклончиво: