ойдет, - сказал он. - Но все-таки найди
  Друитта. Он все знает.
   Друитт знал. Это было ясно с первого взгляда. Он мог добиться чего
  угодно, выкрутиться из любого положения, применить совсем не подходящую
  статью, использовать лжесвидетельство. Выигранные им дела оставили
  глубокие морщины на его желтом, гладко выбритом лице пожилого человека. В
  руках у него был коричневый кожаный портфельчик; полосатые брюки казались
  слишком новыми по сравнению с его потрепанным лицом. Он вошел в комнату с
  каким-то неестественно веселым видом, какой бывает у сидящих на скамье
  подсудимых; остроносые начищенные ботинки сияли. Все в нем, от улыбки до
  светлого пиджака, было новеньким, с иголочки, кроме него самого,
  постаревшего на многих судебных процессах, одержавшего много побед, более
  разрушительных, чем поражения. Он приобрел привычку никого не слушать: к
  этому его приучили бесчисленные замечания, раздававшиеся из-за судейского
  стола. Предупредительный, осторожный, он всегда был полон сочувствия и
  тверд, как камень.
   Малыш кивнул ему, не вставая с кровати, на которой сидел.
   - Привет, мистер Друитт.
   Друитт сочувственно улыбнулся, поставил портфельчик на пол и уселся на
  стул возле умывальника.
   - Прелестный вечер, - начал он. - Боже мой, вы попали в переделку! -
  Сочувствие как-то не вязалось с обликом адвоката; его можно было
  соскоблить с глаз Друитта, как ярлычок с ценой со старого