рополя" напоминала выкопанную из земли
  позеленевшую монету, пролежавшую там целую вечность. Чайки летели к
  верхней набережной, пронзительно крича и кувыркаясь в солнечных лучах;
  известный писатель, всматриваясь в морскую даль, выставил свое
  одутловатое, чересчур знаменитое лицо в окне "Ройал Альбион". День был
  такой ясный, что можно было разглядеть берега Франции.
   Медленно шагая, Малыш пошел по направлению к Олд-Стейн. На верху холма
  за Олд-Стейн улицы становились все уже: убогость, скрытая, как обвислая
  грудь за роскошным корсажем. Каждый его шаг был отступлением. Он думал,
  что навсегда избавился от всего этого, находясь на другом конце бескрайней
  главной набережной, но сейчас страшная нищета опять тащила его к себе:
  лавчонка Саломеи, где за пару шиллингов можно подстричься, в том же
  помещении гробовщик, делающий гробы из дуба, вяза или свинца, на витрине
  ничего нет, кроме детского гробика, покрытого давней пылью, да
  прейскуранта Саломеи. Цитадель Армии спасения с зубчатыми стенами стояла
  прямо на подступах к его дому. Он узнавал все вокруг, и ему было стыдно,
  как будто они, его родные места, должны были простить его, а не он имел
  право укорять их за свое мрачное и безрадостное прошлое. Он миновал дом
  для приезжих "Альберт" (прекрасные условия для путешественников) и,
  наконец, добрался до вершины холма - самого центра разрушения. Болтающийся
  водосточный