юбви", "Живешь только однажды" и тому подобное. Для Айды
  страстные слова были все равно что взгляд в стереоскоп. Она сосала
  шоколадную конфетку и улыбалась, пухлые пальцы на ее ногах нетерпеливо
  зарывались в ковер, она ожидала Коркери - вся она была большим, роскошным,
  цветущим сюрпризом.
   А за окном начинался отлив, море шуршало по гальке; отступая, оно
  оставило на берегу сапог, кусок ржавого железа, и тот же старик,
  согнувшись, выискивал что-то среди камней. Солнце опускалось за дома
  Хоува, наступали сумерки, тень Коркери, медленно бредущего с чемоданами из
  "Бельведера" - он экономил на такси, - удлинилась. Резко крича, чайка
  метнулась вниз к мертвому крабу, которого волны колотили о железные сваи
  мола. Был час надвигающейся темноты, вечернего тумана над проливом, был
  час любви.
  
  
   Малыш закрыл за собой дверь, и, обернувшись, увидел глядевшие на него с
  веселым интересом лица.
   - Ну как? - спросил Кьюбит. - Все улажено?
   - Конечно, - ответил Малыш, - уж если я чего-нибудь захочу... - Голос
  его неуверенно дрогнул.
   На умывальнике стояло полдюжины бутылок, в комнате пахло застоявшимся
  пивом.
   - Чего-нибудь захочешь, - подхватил Кьюбит, - это здорово... - Он
  открыл новую бутылку; в теплой, душной комнате пена поднялась мгновенно и
  расплескалась по мраморной доске.
   - Что это вы тут вытворяете? - спросил Малыш.
   - Празднуем, - ответил Кьюбит. - Ты ведь католик?