еньги.
   Они шли по тротуару на небольшом расстоянии друг от друга. Слова ее
  просительно скреблись о преграду между ними, как когти птицы об оконное
  стекло, - он чувствовал, что она изо всех сил старается завладеть им, даже
  ее покорность казалась ему западней. Жестокий, торопливый обряд связал его
  с ней. Она-то ведь не знала причин, она думала... что он желает ее...
  избави Боже от этого.
   - Ты не воображай, что у нас будет медовый месяц, - грубо заметил он, -
  это все чепуха. Я человек занятой. Мне нужно заниматься делом. Мне
  нужно... - Он запнулся и посмотрел на нее с какой-то скрытой мольбой...
  пусть все останется по-прежнему... - Я должен много разъезжать.
   - Я буду ждать тебя, - прошептала она. Он чувствовал, что в ней растет
  долготерпение, присущее беднякам и людям, давно женатым. Скромно и в то же
  время не стыдясь, оно проступало, словно вторая натура.
   Они вышли на набережную, надвигался вечер, море слепило глаза, она
  смотрела на него с такой радостью, как будто это было какое-то незнакомое
  море.
   - А что твой папаша говорил сегодня?
   - Ничего не говорил. На него сегодня опять нашла хандра.
   - А старуха?
   - На нее тоже нашла хандра.
   - Ну, а деньги-то они взяли без всяких.
   Они остановились на набережной, как раз напротив "Космополитена", и в
  тени его громады подошли еще на несколько шагов ближе. Он вспомнил, как
  мальчик-рассыльный выкрикивал чье-то имя, вспомнил золотой