рямо на улице? А
  музыка стонала: "Я сердцем угадал, что божество ты". Он продолжал шепотом:
  "Может нам все же пойти к Билли?" - а сам подумал: "Мы там не будем одни,
  может, что-нибудь случится, может, ребята устроят пьянку, захотят
  отпраздновать... и никому не придется сегодня ложиться в постель". Актер с
  прилизанной прядью черных волос над бледным изможденным лицом говорил: "Ты
  моя. Вся моя". И опять пел под мерцающими звездами в лучах неестественного
  лунного света. И вдруг, непонятно почему, Малыш заплакал. Он закрыл глаза,
  чтобы удержать слезы, но музыка продолжала играть - это было как видение
  свободы для заключенного. Внутри у него все сжалось, он представил себе
  эту недосягаемую свободу: без страха, ненависти, зависти. Ему казалось,
  что он умер и вспоминает, как он чувствовал себя после предсмертной
  исповеди, вспоминает слова отпущения грехов. Но смерть была только
  воображаемой, он не чувствовал раскаяния, ребра его тела, как стальные
  обручи, приковывали его к вечному греху. Наконец он сказал:
   - Пойдем. Пора двигаться.
   Стало совсем темно. Разноцветные огни тянулись вдоль набережной до
  самого Хоува. Они медленно прошли мимо кафе Сноу, мимо отеля
  "Космополитен". Низко над морем с шумом пролетел самолет, красный огонек
  исчез вдали. Под одним из стеклянных навесов какой-то старик зажег спичку,
  чтобы закурить трубку, и осветил мужчину и девушку, забившихся в угол. С
  моря