лишь бы спасти собственную шкуру. Вон, ты даже
  девчонок боишься, - он пьяно захохотал. - Сильвия мне рассказала...
   Но это обвинение запоздало. Теперь Малыш уже приобщился к познанию
  последней людской слабости. Он слушал с удовольствием, с каким-то
  бесчеловечным торжеством; картина, нарисованная Кьюбитом, не имела к нему
  никакого отношения - все равно, как изображение Христа, в которое люди
  вкладывают свои собственные чувства. Кьюбиту этого не понять. Он похож на
  ученого, описывающего незнакомцу места, которые он сам знал только по
  книгам: цифры импорта и экспорта, грузооборот, минеральные ресурсы,
  сбалансирован ли бюджет, а незнакомец по собственному опыту досконально
  знал эту страну так как умирал от жажды в ее пустынях, и в него стреляли у
  подножья ее холмов... Негодяй... трус... боишься. Он тихо, язвительно
  засмеялся. У него было такое чувство, что он может перещеголять Кьюбита,
  какую бы ночь тот ни припомнил. Он открыл свою комнату, вошел, закрыл
  дверь и запер ее на ключ.
   Роз сидела на постели, болтая ногами, как школьница, ожидающая в классе
  прихода учителя, чтобы ответить свой урок. За дверью Кьюбит сначала орал,
  стучал ногой, гремел ручкой, а потом убрался. Роз сказала со вздохом
  облегчения - она ведь привыкла к пьяным:
   - Ох, так это не полиция?
   - А почему это должна быть полиция?
   - Не знаю, - призналась она, - я подумала, может...
   - Может, что?
   Он едва