города. Он мог разглядеть решетки на окнах подвалов,
  бегущую кошку и в темном небе отсвет фосфоресцирующего моря. Это был
  незнакомый ему мир, никогда раньше не бывал он здесь один. Когда он
  бесшумно зашагал по направлению к приливу, его охватило призрачное чувство
  освобождения.
   На Монпелье-роуд все еще горели огни, вокруг никого не было видно,
  около магазина граммофонных пластинок стояла пустая молочная бутылка;
  вдали виднелись освещенная башня с часами и общественная уборная; воздух
  был свеж, как за городом. Малышу показалось, что он спасен.
   Для того чтобы согреться, он сунул руки в карманы брюк и нащупал клочок
  бумаги, которого раньше там не было. Он вытащил его; это был листок,
  вырванный из блокнота, - почерк незнакомый, крупные неуверенные буквы. Он
  поднял листок к глазам в предрассветной мгле и с трудом разобрал: "Я люблю
  тебя, Пинки. Мне все равно, что ты делаешь. Я люблю тебя навек. Ты меня
  жалеешь. Куда бы ты ни пошел, я пойду за тобой". Должно быть она написала
  это, пока он толковал с Кьюбитом, и сунула ему в карман, когда он заснул.
  Он сжал листок в кулаке и хотел уже выбросить его в урну, стоявшую возле
  рыбной лавки, но передумал. Неясное чувство подсказало ему: как знать, что
  с тобой будет, когда-нибудь это может пригодиться.
   Вдруг он услышал чье-то бормотание, круто повернувшись, оглянулся
  вокруг и сунул бумажку обратно в карман. На земле, в проходе между двумя
  лавками,