нике частных школ она есть. Видите, это я сижу, скрестив ноги, в
  нижнем ряду. В соломенной шляпе. - Он тихо добавил: - Мы состязались с
  Харроу. У них была паршивая команда. Не было esprit de corps [чувства
  товарищества (фр.)].
   Малыш даже не потрудился повернуть голову в сторону фотографии. Он
  никогда еще не видел Друитта таким - это было пугающее и увлекательное
  зрелище. Человек как бы оживал под его взором: видно было, как напряглись
  нервы в страдающей плоти, мозг стал точно прозрачным - в нем как бы
  расцветали все новые мысли.
   - Подумать только, - продолжал Друитт, - воспитанник Ланкастерской
  школы женат на этом старом кроте из погреба, а его единственный клиент...
  - Рот его скривился в гримасу брезгливого отвращения. - Это вы. Что бы
  сказал на это старина Мандерс! Вот это голова!
   Друитт разошелся не на шутку. Казалось, что этот человек решил показать
  себя перед смертью. Все оскорбления, которые ему приходилось проглатывать
  от понятых, все издевки чиновников в мэрии извергались из его больного
  желудка. Сейчас он мог высказать любому человеку все что угодно. Безмерное
  сознание собственной значительности вдруг выросло из всего этого унижения:
  жены, имперского бургундского, пустых папок для дел, грохота паровозов на
  линии. Все это подходящие декорации для его страшной житейской драмы.
   - Очень уж много болтаете, - сказал Малыш.
   - Болтаю? - удивился Друитт. - Я мог бы весь мир