к у взрослой.
   - Надо посмотреть, что с ним такое, - сказала она.
   - Может, есть хочет или еще там чего.
   - А может, заболел. - Она прислушивалась с каким-то священным трепетом.
  - У малышей все случается внезапно... Никогда не знаешь, что это может
  быть.
   - Это же не твой.
   Она посмотрела на него задумчивым взглядом.
   - Нет, - ответила она, - но я подумала... что он мог бы быть и моим...
  Я ни за что не оставила бы его одного на целый день, - добавила она с
  гневом.
   - Они тоже не оставляют, - неуверенно возразил Малыш. - Вот он и
  угомонился. Что я тебе говорил?
   Но слова ее засели у него в мозгу: "Он мог бы быть и моим". Это ему
  никогда не приходило в голову... Он смотрел на нее с ужасом и отвращением,
  как будто перед ним происходил отталкивающий процесс родов; зарождение
  новой жизни уже связывало его по рукам и ногам; а она стояла и
  прислушивалась - с облегчением, терпеливо, словно уже прожила годы таких
  тревог и познала, что облегчение никогда не бывает надолго, а тревоги
  всегда возвращаются.
  
  
   Девять часов утра; он в бешенстве выскочил в коридор; внизу сквозь щель
  над дверью пробивалось утреннее солнце, бросая блики на телефон. Он
  позвал:
   - Дэллоу! Дэллоу!
   Дэллоу, без пиджака, не спеша поднялся наверх из подвала.
   - Привет, Пинки. Вид у тебя, как будто ты и не спал, - сказал он.
   - Ты что, прячешься от меня? - спросил Малыш.
   - Вот уж нет, Пинки.