розги, и снова
  повторил: - Я не боюсь... Нам пора идти, - обратился он к Роз. Затем
  подошел к ней, испытующе глядя на нее, приложил ладонь к ее щеке,
  полуласково, полуугрожающе. И спросил: - Ты ведь всегда будешь меня
  любить?
   - Да.
   Он потребовал еще одного подтверждения.
   - Ты ведь всегда будешь со мной? - И когда она кивнула в знак согласия,
  он устало начал ту длинную процедуру, которая в конце концов должна была
  вернуть ему свободу.
   На улице лил дождь; мотор упорно не заводился. Малыш стоял, подняв
  воротник пальто, и крутил ручку. Роз порывалась сказать ему, чтобы он не
  стоял там, не мокнул, потому что она изменила свое решение... они будут
  жить... любой ценой... и не смела. Она отодвигала надежду... на самый
  последний момент. Когда они отъехали, она сказала:
   - Вчера ночью... и позавчера... ты ведь не стал ненавидеть меня за то,
  что мы делали?
   - Нет, не стал, - ответил он.
   - Хоть это и смертный грех?
   Это была истинная правда - он не чувствовал ненависти даже к тому, что
  они делали. Это вспоминалось как нечто приятное, вызывало гордость... и
  что-то еще. Машина, покачиваясь, снова выехала на главную магистраль; он
  повернул к Брайтону. Беспредельное волнение овладевало им, как будто
  кто-то старался ворваться внутрь, как будто к стеклу прижимались
  гигантские крылья. "Dona nobis pacem". Он сопротивлялся этому, со страшной
  горечью вспоминая о школьной