тянув губы, он поцеловал ее в
  щеку, губ ее он боялся - мысли слишком легко переходят из уст в уста. -
  Это не больно, - добавил он и начал тихонько отходить в сторону шоссе.
   Надежде уже некуда было простираться дальше. Радио замолкло; в гараже
  дважды взревел мотоцикл, по гравию заскрипели шаги, она услышала, как на
  шоссе какая-то машина дала задний ход.
   Теперь к ней взывал ангел-хранитель, он говорил, как дьявол, - искушал
  ее на добродетель, как тот толкает на грех. Отбросить пистолет прочь будет
  предательством, проявлением трусости, будет означать, что она согласна
  никогда его больше не видеть.
   Моральные сентенции, произносимые наставительным, возвышенным тоном,
  памятные еще из проповедей, молитв, исповедей - "Ты не сможешь молиться за
  него у трона всемилостивейшего", - вспомнились ей как неубедительный
  обман. Грех казался проявлением порядочности, мужества, верности, ей
  казалось, что только трусость прикрывается сейчас добродетельными
  речами... Она приложила пистолет к уху, но приступ слабости опять заставил
  ее опустить руку - плоха та любовь, что боится смерти. Она не страшилась
  совершить смертный грех - смерть, а не вечное проклятье, пугала ее...
  Пинки сказал, что не будет больно. Он чувствовала, что его воля толкает ее
  руку, она ведь ему доверяла. И снова подняла пистолет.
   Вдруг чей-то голос громко крикнул; "Пинки!" - и она услышала, как
  кто-то зашлепал по лужам. Топот