т в чем я раскаиваюсь, - продолжала она. - В том, что не ушла
  вместе с ним.
   В этом душном ящике она вела себя дерзко, не рыдала; у старого
  священника был насморк, от него пахло эвкалиптом. Он мягко ободрил ее,
  произнеся гнусаво:
   - Продолжайте, дитя мое.
   - Лучше бы я убила себя, - сказала она. - Мне следовало убить себя.
   Старик начал было что-то говорить, но она прервала его:
   - Я не прошу отпущения грехов. Не хочу я отпущения грехов. Хочу быть,
  как он... навеки проклятой.
   В груди у старика посвистывало, когда он втягивал воздух; ей было ясно,
  что он ничего не понимает.
   - Лучше бы я убила себя, - монотонно повторяла она.
   Роз прижала руки к груди в порыве безудержного отчаяния; она пришла не
  исповедоваться, а все понять, она не могла думать дома, где печку не
  топили, на отца находила хандра, мать же... По ее осторожным вопросам
  можно было понять, что она только и думает о том, сколько денег у Пинки...
  У нее и сейчас хватило бы мужества убить себя, если бы она не боялась, что
  там, в таинственном царстве смерти, они разминутся друг с другом, что
  благодать снизойдет на одного и не снизойдет на другого. Срывающимся
  голосом она сказала:
   - Эта женщина. Вот она заслуживает вечного проклятия. Сказала, что он
  хотел избавиться от меня. Ничего она не смыслит в любви.
   - Может, она была права, - пробормотал старый священник.
   - И вы тоже не правы, - яростно проговорила она,