прижимаясь к решетке
  своим детским личиком.
   Вдруг старик заговорил, время от времени со свистом переводя дыхание и
  распространяя через решетку запах эвкалипта.
   - Был один человек, француз, вы не можете знать о нем, дитя мое, -
  начал он. - У него были такие же мысли, как у вас. Он был хороший человек,
  святой человек, но всю свою жизнь он прожил в грехе, ибо не хотел
  смириться с тем, что любая душа может быть проклята... - Она с удивлением
  слушала его, а он продолжал: - Этот человек решил, раз каждой душе суждено
  быть проклятой, пусть и он тоже будет проклят. Он никогда не причащался,
  не захотел сочетаться законным браком с женой своей... Не знаю, что
  сказать вам, дитя мое, но некоторые люди считают, что он был... гм,
  святым. Наверно, но умер в смертном грехе, так нас научили называть это...
  но я не уверен; это было во время войны, может быть... - Он вздохнул,
  опустив дряхлую голову, в горле у него засвистело. И добавил: - Вы не
  можете постичь, дитя мое, как не могу я или кто-нибудь иной...
  поразительного... непостижимого... милосердия Божьего.
   Снаружи стулья все скрипели и скрипели, людям не терпелось покаяться в
  конце недели, получить отпущение грехов, прощение.
   - Нет у человека большей добродетели, чем отдать душу за ближнего
  своего, - добавил священник. Он вздрогнул и чихнул. - Мы должны верить и
  молиться, - сказал он, - верить и молиться. Церковь не требует,