обы мы
  верили в то, что есть души, которым отрезан путь к спасению.
   - Он проклят. Он знал, что его ждет. Он тоже был католиком, - сказала
  она печально и осуждающе.
   - Corruptio optimi est pessima [грехопадение праведных - наихудшее из
  зол (лат.)], - тихо произнес он.
   - Что это значит, отец мой?
   - Я хочу сказать: католик согрешит скорее, чем кто-либо иной. Думаю,
  что, может быть... потому что мы верим в дьявола... мы больше сталкиваемся
  с ним, чем другие люди... Но мы должны надеяться, - механически повторил
  он, - надеяться и молиться.
   - Я хочу надеяться, - сказала она, - но не знаю на что.
   - Если он любил вас, - пояснил старик, - то, конечно, это доказывает,
  что было что-то хорошее...
   - Даже в такой любви?
   - Да.
   Она грустно задумалась над этими словами, сидя в маленькой темной
  кабинке.
   - И приходите поскорее опять... - сказал он. - Сейчас я не могу
  отпустить ваши грехи... но приходите опять... завтра.
   - Хорошо, отец мой, - тихо промолвила она... - А если будет ребенок?
   - С вашим чистым сердцем и с его мужеством... - ответил он. -
  Воспитайте его добродетельным, чтобы он молился за отца своего.
   Внезапно чувство беспредельной благодарности прорвалось сквозь боль -
  как будто она увидела далекое будущее, где жизнь опять продолжается.
   - Помолитесь за меня, дочь моя, - попросил он.
   - Да, о да, - ответила она.
   Выйдя, она посмотрела на дощечку исповедальни.