нильное? - спросил официант. Она кивнула; она подумала, что это
  будет такое, какое ей всегда приходилось есть прежде; так оно и оказалось,
  только его было больше, а в остальном с таким же успехом, держа его между
  двумя вафлями, она могла бы сосать это мороженое возле трехколесной
  тележки.
   - Ты покладистая девочка, - сказал Малыш. - Сколько тебе лет?
   - Семнадцать, - вызывающе ответила она; по закону мужчине нельзя было
  встречаться с девушкой моложе семнадцати лет.
   - Мне тоже семнадцать, - сказал Малыш, и серые глаза, никогда не бывшие
  юными, с презрением посмотрели в глаза, только сейчас начавшие кое-что
  узнавать. Он спросил: - Ты танцуешь?
   И она смиренно ответила:
   - Мне мало приходилось танцевать.
   - Пустяки... - сказал Малыш. - Я не очень-то гожусь для танцев.
   Он взглянул на медленно движущиеся пары, похожие на животных с двумя
  спинами; удовольствие, подумал он, они называют это удовольствием; его
  охватило чувство одиночества, ужасное сознание того, что его никто не
  понимает. Площадку освободили для последнего отделения ночной программы.
  Светлое пятно прожектора выхватило кусок пола, певца в смокинге, микрофон
  на длинном гибком черном стержне. Певец взял его нежно, словно это была
  женщина, и стал осторожно покачивать из стороны в сторону, лаская его
  губами, а из громкоговорителей над галереей его хриплый шепот звучал над
  залом, словно голос диктора, возвещающий о победе,