ногти его
  почти встретились под кожей. - Хочешь, я буду твоим дружком? Будем водить
  с тобой компанию?
   - Конечно, я очень хотела бы, - ответила она. Слезы гордости и боли
  защекотали ее опущенные веки. - Если тебе нравится это делать, продолжай.
   Малыш отпустил ее руку.
   - Не будь такой покладистой, - сказал он. - Почему мне должно это
  нравиться? Ты думаешь, что много понимаешь, - упрекнул он ее. Гнев жег его
  внутри, как раскаленные угли, а музыка снова заиграла; все удовольствие,
  испытанное им в прежние времена от щипков и выворачивания рук, шуток с
  лезвием бритвы, которым он научился позже, - что было бы во всем этом
  забавного, если бы жертвы не визжали? Он с бешенством проговорил: - Пойдем
  отсюда. Терпеть не могу этот кабак.
   И Роз послушно принялась убирать в сумочку свою пудреницу и носовой
  платок. Что-то звякнуло у нее в сумочке.
   - Что это? - спросил Малыш, и она показала ему кончик шнурка с четками.
   - Ты католичка? - спросил Малыш.
   - Да, - ответила Роз.
   - Я тоже католик, - сказал Малыш.
   Он схватил ее за руку и вытолкнул на темную улицу, где шел мелкий
  дождь. Он поднял воротник и побежал; вспыхнула молния, раздались раскаты
  грома; они перебегали от подъезда к подъезду, пока опять не оказались на
  набережной в одной из пустых стеклянных беседок. Здесь они были одни в эту
  бурную, душную ночь.
   - Ну да, я даже когда-то пел в хоре, - признался Малыш и вдруг тихо
  запел