воим ломающимся мальчишеским голосом: - "Agnus Dei qui tollis
  peccata mundi, dona nobis pacem" [Агнец Божий, ты, который терпишь грехи
  мира, даруй нам покой (лат.)].
   В его голосе звучал целый потерянный мир: светлый угол под органом,
  запах ладана и накрахмаленных стихарей и музыка. Музыка, безразлично
  какая: "Agnus Dei", "прелестна на взгляд, так сладко обнять", "свищет
  скворец возле нашей тропинки", "credo in unum Deum" [верю в единого Бога
  (лат.)], - всякая музыка волновала его, говорила ему о чем-то таком, чего
  он не мог понять.
   - Ты ходишь к мессе? - спросил он.
   - Иногда, - ответила Роз. - Это зависит от работы. Большей частью
  бывает так, что если я иду к мессе, то совсем не высыпаюсь.
   - Мне наплевать, что ты там делаешь, - резко сказал Малыш. - Я-то не
  хожу к мессе.
   - Но ведь ты веришь, правда? - взмолилась Роз. - Ты веришь, что Бог
  есть?
   - Конечно, есть, - ответил Малыш. - Что еще может там быть, если не
  Бог? - продолжал он презрительно. - Ведь это единственное, что, возможно,
  имеет смысл. Эти атеисты, они ничего не знают. Конечно, есть ад, геенна
  огненная и вечное проклятие, - сказал он, глядя на темную бурную воду, на
  молнии и фонари, качающиеся над черными сваями Дворцового мола, - конечно,
  есть адские муки.
   - И рай тоже, - тревожно сказала Роз.
   Дождь лил, не переставая.
   - Может быть, - ответил Малыш, - может быть.
  
  
   Малыш промок до костей, брюки