, и натянул
  перчатку.
   - Через полчаса мы вернемся с деньгой, - сказал он, вышел из комнаты,
  хлопнув дверью, и спустился по лестнице пансиона Билли. Холод от мокрой
  одежды проникал до самых костей, лицо сморщилось от озноба, узкие плечи
  вздрагивали. Он бросил через плечо шагавшему за ним Дэллоу:
   - Мы пойдем к Бруеру. Довольно будет проучить его одного.
   - Как знаешь, Пинки, - ответил Дэллоу.
   Дождь перестал; был отлив, и мелкое море отступало вдали от песчаной
  отмели. Где-то часы пробили полночь. Дэллоу вдруг захохотал.
   - Что это тебя разбирает, Дэллоу?
   - Я вот о чем думаю, - ответил Дэллоу. - Ты мировой парень. Пинки. Кайт
  правильно сделал, что принял тебя. Ты идешь напролом, Пинки.
   - Ты молодец, - сказал Пинки, глядя вперед; лицо его передергивалось от
  озноба.
   Они прошли мимо "Космополитена", мимо фонарей, горевших там и здесь на
  огромной набережной, к башенкам, выделявшимся на фоне быстро бегущих
  облаков. Когда они проходили мимо кафе Сноу, там погасло последнее окно.
  Они повернули на Олд-Стейн. У Бруера был дом возле трамвайной линии на
  Льюис-роуд, почти под железнодорожным мостом.
   - Он уже лег спать, - сказал Дэллоу.
   Пинки позвонил, не отнимая пальца от кнопки. По обеим сторонам дороги
  тянулись ряды низеньких, закрытых ставнями, лавочек; по безлюдному шоссе,
  звеня и качаясь, прошел пустой трамвай с надписью "В парк"; пассажиров в
  нем не было, кондуктор дремал на одной из