уя карту мира, такого,
  как себе представлял его Коллеони: множество маленьких электрических
  часов, проверяемых по Гринвичу, кнопки на письменном столе, роскошный
  номер во втором этаже, оплата по счетам, донесения агентов, серебро,
  столовые приборы, зеркала...
   - Увидимся на бегах, - сказал Малыш...
   - Вряд ли, - ответил Коллеони. - Я не был на бегах... дайте-как
  подумать... наверно, лет двадцать.
   Вертя в пальцах свою золотую зажигалку, он, казалось, хотел
  подчеркнуть, что их миры не имели между собой ничего общего: уик-энд в
  "Космополитене", портативный диктофон у письменного стола не имели
  никакого отношения к Кайту, наспех зарезанному бритвами на железнодорожной
  платформе, к грязной руке на фоне неба, сигнализирующей букмекерам с
  трибуны, к жаре, к пыли, поднимающейся над местами за полкроны, к запаху
  бутылочного пива.
   - Я ведь деловой человек, - мягко объяснил Коллеони, - мне незачем
  присутствовать на бегах. И что бы вы ни пытались сделать моим людям, вы не
  сможете повредить мне. Сейчас у меня двое в больнице. Это ничего. Уход за
  ними самый лучший. Цветы, виноград... я могу себе это позволить. Мне
  нечего беспокоиться. Я деловой человек. - Коллеони продолжал пространно и
  благодушно: - Вы мне нравитесь. Вы многообещающий юноша. Поэтому я говорю
  с вами как отец. Вы не можете повредить такому предприятию, как мое.
   - Я могу повредить вам, - сказал Малыш.