рекрасно знали о темном прошлом Лупня, но
  решили парня пощадить - в самом деле, не будешь же наказывать всякого,
  кого по молодости лет посылали исполнять священный долг перед родиной во
  внутренние войска, этак население страны может резко подсократиться...
  Как бы то ни было, Лупень согласился с неопровержимыми Карташовскими
  доводами и стал трудолюбиво стучать, благо имел уже четвертую ходку, и
  все по нехилым статьям, а посему имел и доступ к, так сказать, закрытой
  информации, при всем при том оставаясь полосатиком - то бишь
  рецидивистом-одиночкой, воровской закон свято не блюдущим, но и супротив
  блатных не лезущим. И у Алексея было стойкое подозрение, что зэчок
  застучал бы, что твой "зингер", и без нажима со стороны старлея. Просто
  так. По складу натуры.
   Лупня Карташ отыскал в зоновском пищеблоке - облаченный в некогда
  белый, а нынче серо-коричневый халат, тот деловито хлеборезствовал,
  беззаботно напевая под нос что-то попсовое, то ли из "Стрелок", то ли из
  "Белок".
   Будто и не было ночью никакого шмона. Хотя к подобным акциям
  уголовнички уже привыкли, как к неизбежным неприятностям - типа зимних
  холодов или летнего зноя. Ну, пошмонали, ну наказали, жизнь-то
  продолжается... Алексей огляделся, удостоверился, что они
  одни-одинешеньки, сел на краешек стола, отодвинув кастрюлю с
  картофельными очистками.
   - Здоров, начальник, - не поднимая головы буркнул Лупень.
   - И тебе не хворать. Какие новости?
   На вид ему было лет шестьдесят - высохший, с сильно впалыми щеками,
  седой как лунь.., хотя по документам шел ему всего то тридцать осьмой
  годочек.
   - Тишина в окопах, - сказал Лупень. - Как затихарились все...
   - После шмона или вообще?
   - Вообще.
   - Готовят