пашку и вместе вернуться в Парму, а пока папашка занят
  своими "хозяевыми" делами, отчего же не показать дочурке клуб? Пусть
  посмотрит, как развлекаются солдатики внутренних войск в редкие минуты
  расслабона...
   - Жди здесь, - приказал он Гриневскому, доставая сумку с заднего
  сиденья. - Если "хозяин" нарисуется, скажешь, что мы в клубе. Свистнешь
  нас, домой поедем.
   - Я должен быть в бараке, - с непонятной интонацией напомнил Таксист.
   - Будешь, - успокоил Карташ. - Ты че, земеля, тебе лафа такая
  привалила - знай себе катайся по тайге, наплевав на построения и
  поверки... Или не доволен?
   Гриневский дернул плечом, сказал угрюмо:
   - Вон там стоять буду, за углом. Мотор пока посмотрю.
   - Ну, посмотри, посмотри...
   Дверь в клуб была не заперта - непорядок, конечно, но на это
  закрывали глаза: все что можно, из клуба разворовали еще при Климыче,
  остались разве что пыльные исполинские транспаранты с ликами вождей
  социализма да неподъемный рояль - прочие инструменты прапор Антонов
  бережно запирал в кладовке за сценой, за железной дверью. Алексей и Маша
  миновали закрытую солдатскую столовую, поднялись на второй этаж. Тишина,
  никого...
   - Вот, собственно, сие и есть наш очаг культуры, - негромко сказал
  Алексей. Голос в пустом помещении звучал гулко, рождая тихое эхо.
   Очаг являл собой актовый зал мест эдак на триста, с небольшой сценой
  и гениальным по своей идиотичности лозунгом на заднике:
   "Нравственная природа человека в своих внутренних, субъективных
  основах неизменна! Вл.
   Соловьев". Лозунг этот висел здесь со времен царствования Бориски -
  когда старые цитаты, из основоположников развитого социализма, стали уже
  неактуальны, а новые не годились по причине слишком шаткого положения