жения на
  политической арене их, цитат, высказывателей. Тогдашний штатный
  художник, задолбавшись раз в полгода переписывать крылатые фразы
  Рыжкова, Гайдара, Черномырдина и иже с ними, плюнул, пошел в библиотеку,
  взял томик Соловьева, - справедливо рассудив, что уж сей-то философ
  опале не подвергнется еще какое-то время, - ткнул пальцем наугад и
  старательно переписал на кумачовую ленту фразочку насчет нравственной
  природы.
   Заму по воспитработе, опять же, понравилось.
   Маша медленно прошла между стульями, касаясь пальчиками вытертых
  спинок, поднялась на сцену, где главенствовали два артефакта -
  старенький рояль и обшарпанная трибуна, открыла крышку над клавишами,
  взяла аккорд - минорный, насколько разумел Алексей. Звук разлился по
  актовому залу, тревожно и неприятно, как телефонный звонок в пустой
  квартире.
  
   - Я услышал мелодию вальса
   И сюда заглянул на часок...
  
   - проговорил он.
   - Ненавижу эту песню, - откликнулась Маша.
   - Зато актуально, - сказал он. И поинтересовался в качестве
  поддержать разговор:
   - А почему, собственно, ненавидите?
   - А вот сами подумайте: война, какой-то офицеришка бредет по городу,
  слышит вальс из пустого зала. Ясно дело, заглядывает - а там девушка в
  одиночестве перебирает клавиши... Ага, думает военный человек. Ну,
  заходит, тыры-пыры, потанцуем, ах, мне так одиноко, ночь коротка, спят
  облака, все такое. Что дальше, догадываетесь?.. А на рассвете - извини,
  дорогая, утро зовет снова в поход, или как там... И все. И умотал
  военный человек. А девушка остается.
   Возле разбитого рояля.
   - Да, - поразмыслив, сказал Карташ. - Похоже. Признаться, с этой
  стороны я как-то не думал...
   Что-то шло не так. Совсем не так, как