ни в теле, ни
  рядом с ним. Как впрочем, не наблюдалось и сумки, про которую говорил
  Дорофеев. Что естественно, если хорошенько подумать. А подумать не
  мешает не просто хорошенько, а, как говаривал вождь мирового
  пролетариата, архихорошенько. Обо всем. Но не здесь и не сейчас...
   Карташ почувствовал, как взмокли ладони.
   Страх. То был банальнейший страх.
   Надо отсюда уходить. И быстро. Дорофееву уже ничем не поможешь, а
  труп обнаружат и без Карташа. Вбегать в заведение с криком от порога:
  "Егорку убили!", - это, знаете ли, лишнее.
   Незачем привлекать к своей персоне всеобщее внимание. Тем более что
  ножи здесь носит каждый второй, не считая первого...
   Карташ не стал выходить на дорогу: мало ли кто увидит, потом еще
  свяжут место и время преступления с его сумеречными шатаниями в тех же
  краях. Хотя опыт показывает, что следствия особого не будет. Во-первых,
  Егор Дорофеев - фигура не того масштаба, чтобы из-за него приезжали с
  Большой земли, будут управляться местными силами. Ну а что это за силы,
  хорошо известно... Во-вторых, поножовщина как способ выяснения отношений
  - дело в Парме если не рядовое, то уж точно не из ряда вон выходящее,
  смотри пассаж о ножах...
   Карташ вернулся к Сухому колодцу и оттуда пошел в обход по лесной
  тропинке, собираясь обогнуть поселок лесом и выйти на Восточный тракт со
  стороны лесопилки - с той стороны, откуда обычно возвращаются
  предававшиеся любовным утехам парочки. То есть парочки, если любятся в
  открытую, а уж ежели присутствует супружеская измена, то исключительно
  поодиночке. Как в цивилизованных странах, понимаешь.
   Он шел быстро, ловя каждый посторонний звук. Потому что не сомневался
  - Дорофеева убрали из-за того, что он добрался туда, до Шаманкиной