ать будем!..
   Таксист приглушенно выматерился, до побелевших костяшек на пальцах
  сжимая штурвал, наклонившись вперед и вглядываясь в невидимую дорогу,
  будто та была заминирована.
   Машина ворвалась в лес, и звук работающего на предельных оборотах
  мотора стал вовсе уж оглушительным. Гриневский снова врубил дальний
  свет, и замелькали калейдоскопом деревья, кусты, поваленные стволы,
  пни... По сравнению с дорогой возле зоны эта казалась проспектом
  какого-нибудь Тухачевского или улицей Карла Маркса в Шантарске, право
  слово...
   - Тише, Гриня, уже можно тише, - посоветовал Карташ.
   Гриневский послушно сбавил скорость.
   Алексей мельком оглянулся назад, в беспросветную тьму за кормой -
  никого - и откинулся на спинку. Только сейчас он понял, что по-прежнему
  стискивает скользкую от пота рукоять "Макарова", и попытался разжать
  сведенные судорогой пальцы. Пальцы не слушались. Спокойнее, спокойнее,
  надо взять себя в руки, ушли ведь, уже ушли, краснокожие не догонят...
   Горло вдруг сжал спазм, и Карташ с некоторым ужасом понял, что еще
  немного, еще чуть-чуть - и расхохочется в голос, будет ржать, как гиена,
  до полного изнеможения, до донышка... поэтому он со всей силы вонзил
  ногти девой руки в запястье правой. Боль пришла не сразу, словно правая
  рука онемела, словно он ее отлежал. Или отсидел, какая, к херам,
  разница...
   Но - немного отпустило. Ледяной, вибрирующий мелкой дрожью стержень в
  груди начал таять. Тело расслабилось, напряг последних минут - судя по
  сумеркам, с начала бунта прошло не больше двадцати-двадцати пяти минут,
  а кажется, будто несколько лет - напряг отпустил. Ф-фу..
   А ведь "хозяин", Гена-археолог, Кузьминична, Нинка, какие-никакие
  друзья-приятели - все остались там, в лагере и