ло романтики. Темень беспросветная, свет фар отвоевывает у мрака
  лишь крохотный плацдарм прямо перед скачущей по ухабам машиной. Скорость
  приходится держать невысокую, тайга становится все гуще, дорога все уже,
  ветви то и дело хлещут по стеклу. И вскоре под кожу начинает
  просачиваться неприятный холодок, а вслед за этим сердечко внезапно
  сжимают невидимые пассатижи - так накатывает ощущение безлюдья,
  раскинувшегося во все стороны на сотни, а то и тысячи верст, безлюдья,
  во владения которого ты забираешься глубже и глубже. Какая уж тут к
  чертям романтика! Ты вдруг осознаешь, как с треском рвутся все твои
  привычные, уютные, удобные связи, как ты отныне далек от телефонов,
  лекарств, "скорой помощи", запасов еды на полках холодильников, мягких
  постелей, тепла и прочих благ цивилизации. Тебя не прикроют МЧС, МВД и
  прочие службы. С этого момента можешь полагаться только на себя и на
  удачу.
   Ты становишься частью изначальной жизни, которой ты безразличен, как
  плевок, которая обходилась без тебя миллионы лет и не заметит твоего
  ухода из мира. И приятного в этих ощущениях нет ничего - что бы не пели
  столичные барды...
   Ехали молча. И не только из-за стресса, а еще и по вполне житейской
  причине - трясло нещадно. Раздолбанная лесовозами таежная стежка не
  давала людям возможности оторвать ладони от скоб и спинок сидений. На
  таких ухабах будешь много говорить - точно себе язык откусишь.
   Карташ посматривал вперед, видел темный, отрешенный профиль Маши, ее
  потухший взгляд и сжатые губы. Гриневский же выглядел сейчас за рулем
  точно так же, как и несколько часов назад - как собранный, хоть и
  раздраженный, уверенный в себе, хоть и не спавший ночь шофер на тяжелой
  трассе. "О чем он, интересно,