пожал плечами Петр, - везде езжу...
   - Откуда подъезжал?
   - Со стороны Хлопова.
   - Не помнишь, какие-нибудь машины на подъезде к парку не попадались?
   Петр догадался, почему раньше его никто ни о чем не расспрашивал. До
  этого все выглядело сущей ерундой по сравнению с возможной смертью
  пахана и тем переделом власти, который она неминуемо повлечет за собой.
   - С "зилком" стотридцатым разминулся у самого поворота к парку. Все
  вроде... А, да! Еще возле киоска, это который напротив "сменовского"
  бассейна, стояла "восьмерка". Все, до самого моста через овраг больше
  ничего.
   - Хорошо. Опиши, как выглядело место.
   Петр описал. "Песцовая шапка" кивала в такт рассказу.
   - Сам давно в таксистах? - спросил он, когда Петр замолчал.
   - Третий год.
   - А до этого?
   - В армии служил.
   - Срочную?
   - Офицерскую.
   - Даже так, - без всякого выражения удивился полуазиат. - И что в
  армии делал?
   Он говорил механически, погруженный в размышления о чем-то своем,
  весьма далеком от задаваемых вопросов. Ему необходимо что-то обдумать.
  Здесь и сейчас, немедленно. До того как сядет в машину. Вопросы - лишь
  ширма, за которой ему удобнее всего укрыться на время, взятое на
  размышление.
   - Вертолетчиком.
   - И чего ушел?
   Этот, без малейшего любопытства, походя заданный вопрос нешуточно
  разозлил Петра. Ответить хотелось стандартом: "А вот не твое это собачье
  дело!"
   Ну не рассказывать же, в самом деле, не пойми кому правду о своем
  уходе из армии, то есть о своем жизненном изломе, трещины от которого
  дотянулись до сегодняшнего дня. О том, что тогда казалось, будто все
  безвозвратно, невосстановимо разрушено, служить некому и ради чего
  неясно. О ранении во времена первой чеченской, когда врачи,